Символическое изображение головы Владимира Ильича Ленина, его подпись и указание на то, что сайт находится в домене верхнего уровня для некоммерческих ресурсов - .info





Фотография тела Владимира Ильича Ленина в Мавзолее


Голосование


Предлагаем Вам высказать своё мнение по следующему вопросу:

Что бы Вы сделали с теми, кто хочет вынести тело
В. И. Ленина из Мавзолея?

Уничтожил(а) бы их вместе с семьями - чтобы дурные гены не плодились
Уничтожил(а) бы только их, т. к. "в семье не без урода" и близкие в этом не виноваты
Проклял(а) бы их навечно и плевал(а) бы в рожу при встрече, а по возможности и бил(а) бы
Никогда не подал(а) бы руки, относился(ась) бы как к прокажённым
Ненавидел(а) бы гадов, но виду не подавал(а)
Попытался(ась) бы изменить их убеждения, хотя это и бесполезно
Ничего
Сказал(а) бы "Спасибо!" - давно пора
Расцеловал(а) бы в обе щеки - побольше бы таких
Дал(а) бы денег - мудрость должна всегда иметь материальное вознаграждение

Посмотреть результаты


Комментарии


«Первая <  1193 | 1194 | 1195 | 1196 | 1197 | 1198 | 1199 | 1200 | 1201 | 1202 |  > Последняя» 


 КОММУНИСТ ЭДИЧКА - 16.09.2009 21:44
 Opera/9.10 (Windows NT 5.1; U; MRA 5.5 (build 02790); ru)

Оцените этот текст:

Эдуард Лимонов. Это я - Эдичка

1. ОТЕЛЬ "ВИНСЛОУ" И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню, там где ее пересекает
55-я улица, не поленитесь, задерните голову и взгляните вверх -- на немытые
окна черного здания отеля "Винслоу". Там, на последнем, 16-ом этаже, на
среднем, одном из трех балконов гостиницы сижу полуголый я. Обычно я ем щи и
одновременно меня обжигает солнце, до которого я большой охотник. Щи с
кислой капустой моя обычная пища, я ем их кастрюлю за кастрюлей, изо дня в
день, и кроме щей почти ничего не ем. Ложка, которой я ем щи -- деревянная и
привезена из России. Она разукрашена золотыми, алыми и черными цветами.
Окружающие оффисы своими дымчатыми стеклами-стенами -- тысячью глаз
клерков, секретарш и менеджеров глазеют на меня. Почти, а иногда вовсе голый
человек, едящий щи из кастрюли. Они, впрочем, не знают, что это щи. Видят,
что раз в два дня человек готовит тут же на балконе в огромной кастрюле, на
электрической плитке что-то варварское, испускающее дым. Когда-то я жрал еще
курицу, но потом жрать курицу перестал. Преимущества щей такие, их пять: 1.
Стоят очень дешево, два-три доллара обходится кастрюля, а кастрюли хватает
на два дня! 2. Не скисают вне холодильника даже в большую жару. 3. Готовятся
быстро -- всего полтора часа. 4. Можно и нужно жрать их холодными. 5. Нет
лучше пищи для лета, потому как кислые.
Я, задыхаясь, жру голый на балконе. Я не стесняюсь этих неизвестных мне
людей в оффисах и их глаз. Иногда я еще вешаю на гвоздь, вбитый в раму окна,
маленький зеленый батарейный транзистор, подаренный мне Алешкой Славковым --
поэтом, собирающимся стать иезуитом. Увеселяю принятие пищи музыкой.
Предпочитаю испанскую станцию. Я не стеснительный. Я часто вожусь с голой
жопой и бледным на фоне всего остального тела членом в своей неглубокой
комнатке, и мне плевать, видят они меня или не видят, клерки, секретарши и
менеджеры. Скорее я хотел бы, чтобы видели. Они, наверное, ко мне уже
привыкли и, может быть, скучают в те дни, когда я не выползаю на свой
балкон. Я думаю, они называют меня -- "этот крейзи напротив".
Комнатка моя имеет 4 шага в длину и 3 в ширину. На стенах, прикрывая
пятна, оставшиеся от прежних жильцов, висят: большой портрет Мао Цзэ Дуна --
предмет ужаса для всех людей, которые заходят ко мне; портрет Патриции
Херст; моя собственная фотография на фоне икон и кирпичной стены, а я с
толстым томом -- может быть словарь или библия -- в руках, и в пиджаке из
114 кусочков, который сшил сам -- Лимонов, монстр из прошлого; портрет Андре
Бретона, основателя сюрреалистической школы, который я вожу с собой уже
много лет, и которого Андре Бретона обычно никто их приходящих ко мне не
знает; призыв защищать гражданские права педерастов; еще какие-то призывы, в
том числе плакат, призывающий голосовать за Рабочей партии кандидатов;
картины моего друга художника Хачатуряна; множество мелких бумажек. В
изголовье кровати у меня плакат -- "За Вашу и Нашу свободу", оставшийся от
демонстрации у здания "Нью Йорк Таймз". Дополняют декоративное убранство
стен две полки с книгами. В основном -- поэзия.
Я думаю, вам уже ясно, что я за тип, хотя я и забыл представиться. Я
начал трепаться, но не объявил вам, кто я такой, я забыл, заговорился,
обрадовался возможности, наконец, обрушить на вас свой голос, а кому он
принадлежит -- не объявил. Простите, виноват, сейчас все исправим.
Я получаю Вэлфер. Я живу на вашем иждивении, вы платите налоги, а я ни
хуя не делаю, хожу два раза в месяц в просторный и чистый оффис на Бродвее
1515, и получаю свои чеки. Я считаю, что я подонок, отброс общества, нет во
мне стыда и совести, потому она меня и не мучит, и работу я искать не
собираюсь, я хочу получать ваши деньги до конца дней своих. И зовут меня
Эдичка. И считайте, что вы еще дешево отделались, господа. Рано утром вы
вылезаете из своих теплых постелей и, кто в автомобилях, кто в сабвее и
автобусе спешите на службу. Я службу ненавижу, -- жру свои щи, пью, иногда
напиваюсь до беспамятства, ищу приключений в темных кварталах, имею
блестящий и дорогой белый костюм, утонченную нервную систему, я вздрагиваю
от вашего утробного хохота в кинотеатрах, и морщу нос.
Я вам не нравлюсь? Вы не хотите платить? Это еще очень мало -- 278
долларов в месяц. Не хотите платить. А на хуя Вы меня вызвали, выманили сюда
из России, вместе с толпой евреев? Предъявляйте претензии к вашей
пропаганде, она у вас слишком сильная. Это она, а не я опустошает ваши
карманы.
Кто я там был? Какая разница, что от этого меняется. Я как всегда
ненавижу прошлое во имя настоящего. Ну я был поэт, поэт я был, раз уж вам
хочется знать кто, неофициальный поэт был, подпольный, было да сплыло, а
теперь я один из ваших, я подонок, я тот кого вы кормите щами, кого вы поите
дешевым и дрянным калифорнийским вином -- 3.59 галлоновая бутыль, а я все
равно вас презираю. Не всех, но многих. За то, что живете вы скушно, продали
себя в рабство службе, за ваши вульгарные клетчатые штаны, за то, что вы
делаете деньги и никогда не видели света. Дерьмо!
Я немного разошелся, чуть вышел из себя, простите. Но объективность мне
не свойственна, к тому же сегодня хуевая погода, моросит мелкий дождь, серо
и скушно в Нью-Йорке -- пустые уикэндные дни, мне некуда идти, может быть
поэтому я и соскочил со своего обычного настроения и стал вас уж слишком
обзывать. Извиняюсь. Живите пока, и молите Бога, чтобы я как можно дольше не
овладел правильным английским языком.
Отель "Винслоу" -- это мрачное, черное 16-этажное здание, наверное,
самое черное на Мэдисон-авеню. Надпись сверху вниз по всему фасаду гласит
"ВИНСЛ У" -- выпала буква "О". Когда? Может быть, 50 лет назад. Я поселился
в отеле случайно, в марте, после моей трагедии, меня оставила моя жена
Елена. Измученный шатаниями по Нью-Йорку, со стоптанными и разбитыми в кровь
ногами, ночуя каждый раз на новом месте, порой на улице, я был, наконец,
подобран бывшим диссидентом и бывшим конюхом московского ипподрома, самым
первым стипендиатом Вэлфэровской премии (он гордится, что первым из русских
освоил Вэлфэр) -- толстым, неопрятным и сопящим Алешкой Шнеерзоном
"Спасителем" отведен в Вэлфэр-центр на 31 улице за руку и в один день
экстренно получил пособие, которое хотя и опустило меня на дно жизни,
сделало бесправным и презираемым, но я ебал ваши права, зато мне не нужно
добывать себе на хлеб и комнатенку, и я могу спокойно писать свои стихи,
которые ни здесь, в вашей Америке, ни там в СССР на [мат"> не нужны.
Так как же все-таки я попал в "Винслоу"?
Друг Шнеерзона -- Эдик Брутт жил в "Винслоу", там же, через три двери
от него стал жить и я. 16-ый этаж весь состоит из клеток, как впрочем и
многие другие этажи. Когда я, знакомясь, называю место где я живу, на меня
смотрят с уважением. Мало кто знает, что в таком месте еще сохранился старый
грязный отелишко, населенный бедными стариками и старушками и одинокими
евреями из России, где едва ли в половине номеров есть душ и туалет.
Несчастье и неудача незримо витают над нашим отелем. За то время, как я
живу в отеле, две пожилые женщины выбросились из окна, одна из них --
француженка, как мне говорили, с еще сохранявшим следы красоты лицом, все
безутешно расхаживала по коридору -- она выбросилась со своего 14-го этажа
во двор, в колодец. Кроме этих двух жертв, совсем недавно Бог прибрал
хозяйку, вернее, мать хозяина, огромного слоноподобного еврея в тюбетейке, с
ним я познакомился как-то на парти у моей американской подруги Розан. Мать
хозяина, как все старые женщины, любила распоряжаться в отеле, хотя хозяину
нашего грязненького заведения принадлежат еще 45 домов в Нью-Йорке. Почему
ей доставляло удовольствие торчать тут целый день и указывать рабочим отеля,
что им делать, не знаю. Может быть, она была садисткой. Недавно она исчезла.
Ее нашли только под вечер, в шахте лифта, измятый и изуродованный труп.
Дьявол живет рядом с нами. Насмотревшись фильмов про экзорсистов я начинаю
думать, что это дьявол. Из моего окна виден отель "Сан-Реджис Шератон". Я с
завистью думаю об этом отеле. И безосновательно мечтаю переселиться туда,
если разбогатею.
К нам, людям из России, в отеле относятся так, как некогда относились к
черным до отмены рабства. Белье нам меняют куда реже, чем американцам, ковер
на нашем этаже не чистили ни разу за все время, пока я здесь живу, он
ужасающе грязный и пыльный, иногда старый графоман американец из номера
напротив, тот что все стучит на машинке, выходит в трусах, берет метлу и в
качестве зарядки бодро выметает ковер. Я все хочу ему сказать, чтобы он не
делал этого, так как он только подымает в воздух пыль, а ковер все равно
остается грязным, но мне жаль лишать его физического упражнения. Иногда
когда я напиваюсь, он, американец этот, кажется мне агентом ЭфБиАй,
приставленным, чтобы следить за мной.
Простыни и полотенца нам дают самые старые, свой туалет я мою сам.
Короче -- мы люди последнего сорта.
Персонал отеля считает нас, я думаю, никчемными лодырями, приехавшими
объедать Америку -- страну честных тружеников, остриженных под полу-бокс.
Это мне знакомо. В СССР тоже все [мат">ели о тунеядцах, о том что нужно
приносить пользу обществу. В России [мат">ели те, кто меньше всех работал. Я
писатель уже десять лет. Я не виноват, что обоим государствам мой труд не
нужен. Я делаю мою работу -- где мои деньги? Оба государства [мат">ят, что они
устроены справедливо, но где мои деньги?
Менеджер отеля -- темная дама в очках, с польско-русской фамилией --
миссис Рогофф, которая когда-то приняла меня в отель, по протекции Эдика
Брутта, терпеть меня не может. На хуя была нужна протекция, когда в отеле
полно пустых номеров, кто станет жить в таких клетках, неизвестно.
Придраться миссис ко мне трудно, но ей очень хочется. Иногда она находит
случай. Так, если первые месяцы я платил за свой номер два раза в месяц, то
через некоторое время она вдруг потребовала, чтобы я платил за месяц вперед.
Формально она была права, но мне было куда удобнее платить два раза в месяц,
в те дни, когда я получаю свой Вэлфэр. Я ей сказал об этом. А покупать белые
костюмы и пить шампанское ты можешь, у тебя на это есть деньги? -- сказала
она.
Я все думал, какое шампанское, что за шампанское она имеет в виду.
Иногда я пил калифорнийское шампанское, чаще всего я делал это совместно с
Кириллом, моим приятелем -- молодым парнем из Ленинграда, но откуда она
могла это знать? Мы обычно пили шампанское в Централ-парке. Только спустя
некоторое время я вспомнил, что собираясь на день рождения к своему старому
приятелю художнику Хачатуряну, это тот, чьи картины висят у меня в моей
клетке, -- я купил, действительно, бутылку Советского шампанского за десять
долларов и положил ее в холодильник, чтобы вечером отправиться с ней на
торжество. Миссис Рогофф, очевидно, лично каждый день проверяла мой
холодильник, или это делала по ее поручению горничная, убирающая
(неубирающая) мой номер. "Вы получаете Вэлфэр, -- сказала тогда миссис
Рогофф. -- Бедная Америка!" -- воскликнула она патетически. "Это я бедный, а
не Америка", -- ответил я ей тогда.
Причины ее неприязни ко мне позже выяснились окончательно. Когда она
брала меня в отель, она думала, что я еврей. Потом, вдоволь наглядевшись на
мой синий, с облупленной эмалью крестик, мое единственное достояние и
украшение, она поняла, что я не еврей. Некто Марат Багров, бывший работник
московского телевидения, тогда еще живший в "Винслоу", сказал мне, что
миссис Рогофф жаловалась ему на Эдика Брутта, обманувшего ее и приведшего
русского. Так, господа, я на собственной шкуре испытал, что такое
дискриминация. Я шучу -- евреи живут в нашем отеле не лучше, чем я. Я думаю,
куда больше того, что я не еврей, миссис Рогофф не нравится то, что я не
выгляжу несчастным. От меня требовалось одно -- выглядеть несчастным, знать
свое место, а не расхаживать то в одном, то в другом костюме на глазах
изумленных зрителей. Я думаю, что она с большим удовольствием смотрела бы на
меня, если бы я был грязным, сгорбленным и старым. Это успокаивает. А то
вэлфэрист в кружевных рубашках и белых жилетах. Летом я, впрочем, носил
белые брюки, деревянные босоножки на платформе и маленькую обтягивающую меня
рубашку -- минимум на себе имел. Миссис Рогофф и это раздражало.
Встретившись как-то со мной в лифте, она сказала мне, с подозрением глядя на
мои босоножки и загорелые босые ноги:
-- Ю лайк хиппи. Рашен хиппи, -- добавила она без улыбки.
-- Нет, сказал я.
-- Да, да, -- убежденно сказала она.
Остальной персонал отеля относится ко мне так-сяк. Хорошие отношения у
меня только с японцем, или, может, он китаец, я не очень разбираюсь, но он
всегда мне улыбается. Еще я здороваюсь с индийцем в тюрбане, он тоже приятен
для моих глаз. Все остальные в разной степени провинились передо мной, и я с
ними разговариваю, только если плачу деньги, или прошу дать мне письмо либо
телефонный мэсидж.
Так я живу. Дни катятся за днями, напротив отеля на Мэдисон уже почти
совсем разрушили целый блок домов, и будут строить американский небоскреб.
Кое-кто из евреев, и полуевреев, и выдающих себя за евреев, уже съехал из
отеля, на их место поселились другие. Держатся они как черные в своем
Гарлеме, коммуной, по вечерам вываливаются на улицу и сидят возле отеля в
оконных нишах, кое-кто потягивает из пакетиков напитки, разговаривают о
жизни. Если холодно, они собираются в холле, занимая все скамейки и тогда
стоит в холле шум и говор. Администрация отеля борется с коммунальными
привычками выходцев из СССР, с их пристрастием к цыганщине, но безуспешно.
Заставить их не собираться и не сидеть перед отелем невозможно. И хотя,
очевидно, такое деревенское сидение отпугивает от отеля возможных жертв,
которые вдруг да и забредут сюда, теперь, кажется, администрация махнула на
них рукой, -- что с ними сделаешь.
Я не очень-то имею с ними отношения. Я никогда не останавливаюсь,
ограничиваясь словами "Добрый вечер!" или "Общий привет!". Это не значит,
что я отношусь к ним плохо. Но на своем веку, в моей бродячей жизни я видел
так много разнообразных русских и русско-еврейских людей, а это на мой
взгляд одно и то же, что они мне неинтересны. Порой в евреях "русское"
проступает куда более явно, чем в настоящих русских.
Тут уместно будет рассказать о Семене. Он был седой еврейский парень,
которого я и моя бывшая жена Елена встретили в Вене. Семен этот предложил
Елене работу. Она должна была трудиться по ночам в принадлежащем Семену
ночном баре "Тройка", расположенном рядом с собором Святого Стефана и
борделем, подавать богатым полуночникам алкоголь и икру. Зарплата была
обещана столь высокая, что я сразу подумал: "Семену нужна была не
барменша-Елена -- он метил выше -- он явно хотел выспаться с ней". Впрочем,
я не обиделся, тогда я верил своей жене, а она еще любила меня, и я был
совершенно спокоен.
Я, конечно, не позволил Елене работать ночью, я вообще не хотел, чтобы
она работала, но, познакомившись с Семеном, мы нашли, что он приятный парень
и несколько раз встречались с ним в его "Тройке", а потом в ресторане,
который он купил на паях с еще двумя дельцами.
Семен был из Москвы, потом жил в Израиле, он умел делать деньги, сумел
и из СССР вывезти деньги, он процветал. И только в последний наш вечер в
Вене, который мы провели в его ресторане, он открылся нам по-настоящему,
когда напился и, полупьяный, заговорил:
-- У меня здесь было много женщин, но ни одна не была мне интересна,
они холоднокровные, они ужасны, я их боюсь, все в них меня отталкивает. Я
боюсь их, ей-Богу.
Потом Семен заговорил о русских женщинах, о Москве. Мне тогда было
странно слушать его. Впоследствии я наслушался ностальгических монологов и в
Италии и в Америке, но произносящие их были неудачливые эмигранты, не
имеющие работы, не знающие, куда ступить, и с чего начать. Семен знал, его
дорогой ресторан, в котором мы сидели, -- был тому свидетельством. Он
подарил тогда Елене розы, их смешно и трогательно разносила женщина в
платке, это была маленькая, уютная и сентиментальная Европа, а не огромная
металличеcкая Америка, там ходили женщины и разносили розы. Мы пили водку,
Семен заказал оркестру "Полюшко-поле", и я увидел, что он плачет, и слезы
его капают в бокал с водкой. "Мы смеялись над понятием Родина, -- сказал
Семен, -- и вот я сижу, и играют эту песню, и у меня болит душа, какой я к
черту еврей -- я русский".
Потом он в своем синем мощном автомобиле вез нас над Веной, где были
какие-то увеселительные заведения, мы выходили и смотрели сверху на город.
Он очень быстро ездил и много пил. Уже в Америке я узнал, что он разбился на
машине. Насмерть.
Это, конечно, частная судьба, господа, я рассказал о ней только потому,
что не делю выходцев из СССР на русских и евреев. Все мы русские. Привычки,
всеразъедающие привычки моего народа въелись в них, и, может быть,
разрушили. Во всяком случае, по себе грустно знаю, что русские привычки не
приносят счастья.
Так я не останавливаюсь с ними у отеля, а иду в свой номер. О чем с
ними говорить -- об их несчастьях, о том, как они устают, работая на такси,
или еще где. Недавно выдав им "Общий привет!" я проходил мимо них в
Нью-Йорк. Какой-то новый парень, по виду грузинский еврей, или, скорее
всего, натуральный грузин, замаскировавшийся под еврея, чтобы уехать,
крикнул мне вдогонку: "А ты что, тоже русский?"
-- Я уже забыл, кто я на самом деле, -- не останавливаясь, сказал я.
Возвращаясь часа через два обратно, я опять проходил мимо них уже из
Нью-Йорка. Тот же усатый и чернявый сказал обиженно, увидев меня: "А ты что,
разбогател, что не хочешь остановиться, поговорить". Это меня рассмешило, я
засмеялся, но все же не остановился, чтобы не давать повода для знакомства.
У меня и без того слишком много русских знакомых. Когда сам находишься в
хуевом состоянии, то не очень хочется иметь несчастных друзей и знакомых. А
почти все русские несут на себе печать несчастья.
По какой-то подавленной тоске во всей фигуре их можно узнать со спины.
Почти не общаясь с ними, я всегда узнаю их в лифте. Подавленность --
основная их примета. Между первым и 16-ым этажом они успевают заговорить с
вами, узнать, не будут ли давать к двухсотлетию Америки .всем новым
эмигрантам поголовно американское гражданство, может быть, попросят сочинить
петицию президенту по этому поводу. На [мат"> им гражданство, -- они сами не
знают.
Или разговор может принять противоположное направление:
-- Слыхал, в октябре впускать будут?
-- Куда впускать? -- спрашиваю я.
-- Ну как куда, в Россию. Пилот-то удрал из СССР на истребителе, теперь
нас обратно запустят, чтобы уравновесить, понимаешь? Один удрал, а две
тысячи пустят обратно. Две тысячи хотят обратно. А половина заявлений
начинается с того, что люди просят прямо с самолета отправить их в лагерь,
что они хотят отсидеть за свое преступление, за то, что они уехали с Родины.
А ты не собираешься назад? Тебя еще как возьмут, я слышал, тебя опять и в
"Правде" и в "Известиях" пропечатали?
-- Да уж давно это было, еще в июне, -- говорю я. -- Из лондонской
"Таймз" кусок перевели, да и тот извратили. Нет, я не собираюсь, мне там
делать не [мат">. Да и стыдно возвращаться. Засмеют. Я не поеду, я никогда не
иду назад.
-- Ты еще молодой, -- говорит он. -- Попробуй, может пробьешься.
-- А я поеду, -- продолжает он тихо. -- Я, понимаешь, там впал в
амбицию, слишком много о себе возомнил, а вот приехал, и увидел, что ни на
что не способен. Покоя хочу. Куда-нибудь в Тульскую область, домишко, рыбки
половить, ружьишко, учителем в сельскую школу пристроиться. Здесь ад, --
говорит он. -- Нью-Йорк -- город для сумасшедших. Я поеду, довольно я здесь
помыкался. Свободы у них тут ни хуя нет, попробуй что на работе смелое
скажи. Без шума вылетишь, тихо.
Он работал, в основном, мыл посуду в разных местах. Получает
анэмплоймент, 47 долларов в неделю. Живет на Весте в восьмидесятых улицах, в
отеле он был у приятеля.
-- В шахматы играешь? -- спрашивает он меня, прощаясь.
-- Терпеть не могу, -- отвечаю я.
-- А водку пьешь?
-- Водку пью, -- говорю я, -- хоть и не часто сейчас.
-- Не пьется здесь, -- жалуется он. -- Бывало, примешь 700 грамм с
закусочкой, летишь по Ленинграду как на крыльях, и весело тебе и хорошо.
Здесь выпьешь -- только приглушит, хуже еще. -- Заходи, -- говорит он, --
борщом угощу.
В отличие от меня, он варит борщи, употребляя для этого какую-то особую
свеклу. Они все жалуются, что здесь не пьется. Пьется, но не так, алкоголь
подавляет -- я, пожалуй, скоро пить брошу.
Когда-то я работал в Нью-Йорке в газете "Русское Дело" -- и тогда меня
интересовали проблемы эмиграции. После статьи под названием "Разочарование"
убрали меня из газеты, от греха подальше. Тогда мне было уже не до проблемы
эмиграции. Трещала семья, в муках умирала любовь, которую я считал Великой,
я сам был едва жив. Венчало все эти события кровавое 22 февраля, вены,
взрезанные в подъезде фешенебельного модэл-эйдженси "Золи", где тогда жила
Елена, потом недельная жизнь бродяги в даун-тауне Манхэттана. Однако,
очутившись в отеле, вернее, очнувшись, я вдруг увидел, что моя дурная слава
не умерла, ко мне звонили и приходили люди, еще по советской привычке твердо
веруя, что журналист сможет им помочь. -- Полноте, милые, какой я журналист,
-- без газеты, без друзей и связей. Я всячески увиливал, если мог, от этих
встреч, говорил им, что сам себе не могу помочь, но некоторых встреч мне все
же не удалось избежать. Так, например, мне пришлось встретиться с "дядей
Сашей", на этом настояли мои знакомые. -- Ты должен ему помочь, он старик,
поговори с ним хотя бы, ему станет легче.
Я пошел к нему в номер. Комната у него была такая, как будто он живет с
собакой. Я искал глазами собаку, но собаки не было.
-- У вас, кажется, была собака? -- спросил я его.
-- Нет, никогда, -- сказал он испуганно, -- вы меня с кем-то
перепутали.
Как же, перепутал, на полу валялись кости, сухарики, корки, объедки,
сплошным твердым слоем, как галька на морском берегу. Точно такой же слой
окаменевших остатков пищи был на столе, на шкафу, на подоконнике, на всех
горизонтальных плоскостях, даже на сиденьях стульев. Он был обыкновенный
полный жалкий старик с морщинистым лицом. Мне было известно о нем, что он
всю жизнь свою писал о море и моряках. Печатал в журнале "Вокруг света" и
других советских журналах рассказики о море.
-- Я хотел с Вами встретиться, -- говорил он вздыхая, -- у меня
отчаянное положение, что делать, не знаю -- я так тоскую по жене, она у меня
русская, -- он показывает фотографию под стеклом -- на меня глядит уставшая
женщина.
-- Зачем меня сюда принесло, -- продолжает он. -- Я неспособен выучить
язык. Живу очень плохо -- я получал Вэлфэр -- 280 долларов в месяц, теперь у
меня подошел пенсионный возраст и дали мне пенсию -- всего 218 долларов. Я
получил два чека, и как порядочный человек пошел в свой Вэлфэр-центр и
сказал им: -- Вот два чека, но я не хочу пенсию, я хочу Вэлфэр. Мой номер
стоит 130 долларов, на питание мне остается только 88 долларов в месяц, я не
могу так, я умру с голоду, у меня плохой желудок. Я честно пришел, сказал,
вернул чек. -- Они говорят: "Мы ничего не можем сделать. По закону вы должны
получать пенсию". Он чуть не плачет.
-- А зачем вы сюда ехали? -- злобно говорю я.
-- Понимаете, я всегда о море писал. Как корабль придет -- я сразу на
корабль. Меня моряки любили. О странах всяких рассказывали. Захотелось
повидать. Как же мне быть? -- заглядывает он мне в глаза. -- Я хочу к жене,
она у меня такая хорошая, -- он плачет.
-- Поезжайте в советское посольство в Вашингтоне, -- говорю я ему, --
может, они вас и пустят обратно. Хотя точно сказать нельзя. Попроситесь,
поплачьте. Вы ничего здесь против них не писали?
-- Нет, -- говорит он, --только рассказ в журнале по-английски мой о
море напечатают скоро, но не антисоветский, о море. Послушайте, а они меня
не посадят? -- говорит он мне, беря меня за рукав.
-- Слушайте, зачем им Вас сажать...
Я хотел добавить, что кому он на [мат"> нужен, и еще что-то едкое, но
сдержался. У меня не было к нему жалости. Я сидел перед ним на его грязном
стуле, с которого он смел рукой крошки и пыль, он сидел на кровати, передо
мной торчали его старые ноги в синих тапочках, мне он был неприятен --
неопрятный глупый старик. Я был человек другой формации, и хотя я сам часто
приглушенно рыдал у себя в номере, мне до [мат">ы была бы эмиграция, если бы
не Елена. Убийство любви, мир без любви был мне страшен. Но я сидел перед
ним худой, злой, загорелый в джинсиках и курточке в обтяжку, с маленькими,
заломившимися при сидении бедрами, сгусток злости. Я мог ему пожелать стать
таким, как я, и сменить его страхи на мои злобные ужасы, но он же не мог
стать таким, как я.
-- Вы думаете, пустят? -- заискивающе произнес он.
Я был уверен, что не пустят, но надо же было его утешить. Я ничего о
нем не знал, кроме того, что он говорил сам, может, он не такой безобидный
каким предстает в своем сегодняшнем положении.
-- Я хочу вас попросить, -- говорит он, видя, что я встаю со стула, --
никому не говорите о нашем разговоре. Пожалуйста.
-- Не скажу, -- говорю я. -- Вы извините, но меня ждут.
Синие тапочки передвигаются со мной за дверь. В лифте я облегченно
вздыхаю. Еб его, дурака, мать.
О разговоре с ним я рассказал все-таки Левину. Из озорства.
Давид Левин внешне похож на шпиона или провокатора из советских
лубочных фильмов. Я не мастер портретов, самое характерное в его физиономии
-- лысина, только по бокам головы присутствует какая-то окаймляющая
растительность. Я не был с ним знаком, но мне передавали, что он обо мне
заочно говорит какие-то гадости. Он величайший сплетник, этот Левин. Мне
Леня Косогор из 2-го тома Гулага говорил. Мне было так глубоко наплевать на
всю русскую эмиграцию, старую, новую и будущую, что я только смеялся. Но
когда я вселился в отель, он, к моему удивлению, однажды остановил меня и
сказал с укором, что я высокомерен и не хочу с ним побеседовать. Я сказал,
что я не высокомерен, но что сейчас спешу, а вернусь через пару часов и
зайду к нему. Зашел.
Для мало-мальски разумного русского человека другой человек из России
не загадка. Тысячи примет указывают сразу на то, что этот человек и кто он.
Левин производит на меня впечатление человека, который вот-вот ударится в
истерику и заорет. Что он заорет, я заранее знаю. Приблизительно это будет
следующая фраза: "Уйди, сука, что вылупился, счас бля гляделки повыдавливаю,
устрица поганая!" Эта фраза из уголовного быта заключает в себе все мое
впечатление от Левина. Я не знаю подробно его жизни, но я подозреваю, что,
возможно, он сидел в СССР в тюрьме за уголовщину. А может -- нет.
Он говорит о себе, что он журналист. Но из статей Левина, напечатанных
все в том же "Русском Деле" лезет на свет божий всякое дерьмо типа
утверждений, что в СССР в хороших новых домах живут только кагэбэшники и
прочие басни. Сейчас он говорит о себе, что он журналист из Москвы, а когда
я видел его мельком один раз в Риме, он говорил, что он журналист из
Архангельска. Все, что он рассказывает о себе -- двойственно. С одной
стороны, он говорит, что в СССР очень хорошо жил, а в командировки "на
цековских самолетах летал", а с другой -- что он страдал в СССР от
антисемитизма. Живет он сейчас исключительно на деньги, которые получает от
еврейских организаций или непосредственно от синагог. Тоже своего рода
Вэлфэр. Когда-то ему сделали операцию брюшной полости, мне кажется, он
использовал свое несчастье как средство качать деньги из американских
евреев. Мне он как до [мат">ы дверцы не нужен, что может быть интересного в
пятидесятилетнем человеке с плохим здоровьем, живущем в дерьмовом отеле и
пишущем драму "Адам и Ева", которую он мне стыдливо читал. Я тоже стыдливо,
-- даже Левина мне жалко было обидеть, -- сказал ему, что такая литературная
форма мне не близка, и потому ничего не могу я сказать о его произведении.
Не мог же я сказать ему, что его "Адам и Ева" -- это не литературная форма,
а форма охуения от западной жизни, в которую он, как и все мы, вступил по
приезде сюда. Он еще хорошо держится, другие сходят с ума.
Еще в первой беседе Левин полил грязью весь отель, всех его обитателей,
но видно было, что одному ему хуево, и он время от времени прибивается к
кому-то. Прибился он и ко мне, взял меня с собой в синагогу на концерт,
познакомил меня с маленькой еврейской женщиной, говорящей по-русски, я
впервые присутствовал на службе в синагоге, причем с интересом и
благоговением отсидел всю службу, вел себя чинно и внимательно, в то время
как Левин без умолку трепался со старушкой. Я, может, и вступил бы благодаря
Левину в тот мир, но мне было там скушно, еврейские семейные обеды, на
которые меня пригласили бы, меня мало устраивали. Я люблю фаршированную рыбу
и форшмак, но больше тянусь к фаршированной взрывчатке, съездам и лозунгам,
как вы впоследствии увидите. Эдичке нормальная жизнь скушна, я от нее в
России шарахался, и тут меня в сон и службу не заманите. Хуя.
Несколько раз Левин приходил ко мне и после этого, и хотя я усиленно
вживлял в себя человеколюбие и считал, что всех несчастных нужно жалеть, а
Левин попадал под мое понимание "несчастного человека" и мне его, несмотря
на его злобность, было действительно жалко, знакомство с ним пришлось
прекратить. Все, что он видел у меня, и все, что я ему говорил, заранее
рассчитывая, что он унесет все это и размножит и раздует и искривит, -- он
ухитрился увеличить гиперболически и глупо. Портрет Мао Цзэ Дуна на стене
превратился в мое вступление в китайскую партию. Что за китайская партия, я
не знал, но нужно было сократить количество русских, и Левин попал под
сокращение, бедная злобная жертва. Я здороваюсь с ним и иногда полминуты
что-то вру ему. Он не верит, но слушает, а потом я ухожу. "Дела, -- говорю
я, -- дела ждут".
Сорванные с мест, без привычного окружения, без нормальной работы,
опущенные на дно жизни люди выглядят жалко. Как-то я ездил на Лонг бич
купаться, с яростным евреем Маратом Багровым, этот человек умудрился выйти
на контр-демонстрацию против демонстрации за свободный выезд евреев из СССР,
идущей по 5-ой авеню. Вышел он тогда с лозунгами "Прекратите демагогию!",
"Помогите нам здесь!". Так вот мы ехали на Лонг Бич, Марат Багров вел
машину, которую у него на следующий день украли, а бывший чемпион Советского
Союза по велосипедному спорту Наум и я были пассажирами. Компания ехала в
гости к двум посудомойкам, работающим там же на Лонг бич в доме для синиор
ситизенс. Едва заглянув в полуподвальные комнаты, где жили посудомойки, один
бывший музыкант, другой -- бывший комбинатор и делец, специалист по копчению
рыбы, я влез через ограду на пляж, чтоб не платить два доллара.
Чайки, океан, туман соленый, похмелье. Я долго лежал один, не понимая,
в каком я мире. Позднее пришли Багров и Наум. "Ебаная эмиграция!" -- все
время говорил 34-летний бывший чемпион.
-- Когда я только приехал в Нью-Йорк, я пошел, чтобы купить газету,
купил "Русское Дело" и там была твоя статья. Она меня как молотком ударила.
Что я наделал, думаю, на хуя я сюда приехал.
Он говорит и роет в песке яму. "Ебаная эмиграция!" -- его постоянный
рефрен. Он работал уже в нескольких местах, на последней работе он
ремонтировал велосипеды, и устроил вместе с двумя другими рабочими --
пуэрториканцом и черным -- забастовку, требуя одинаковой оплаты труда.
Одному из них платили 2.50 в час, второму -- 3, и третьему -- 3.50.
-- Босс вызвал черного, и когда тот пришел, сказал, ты почему не
работаешь, сейчас ведь рабочее время, -- говорит Наум, продолжая
механически' копать яму. -- Черный сказал боссу, что у него визит к доктору,
потому он сегодня раньше ушел. Потом он спросил пуэрториканца -- почему он
ушел с работы раньше. Тот тоже испугался и сказал, что ему сегодня нужно в
сошиал-секюрити. А я спросил босса, почему он не платит всем нам поровну,
ведь мы работаем одинаково... -- Наум горячится. -- Черного он уволил,
сказал -- можешь идти. А я ушел сам, теперь работаю сварщиком -- свариваю
кровати, это очень дорогие модельные кровати. Я свариваю один раз, потом
стачиваю шов, если на нем нет дырочек, раковин -- хорошо, если есть,
завариваю опять, и опять стачиваю. Прихожу, вся голова в песке...
Живет Наум на Бродвее, на Весте, там отель тоже вроде нашего, туда
поселяют евреев. Я не знаю, какие там комнаты, но место там похуже, куда
более блатное.
-- Ебешься со своей черной? -- спрашивает его Багров деловито.
-- С той уже не ебусь, -- отвечает Наум. -- совсем обнаглела. Раньше
пятерку брала, теперь 7.50. Это еще ничего бы, но однажды стучит ночью в два
часа, я пустил -- давай, говорит, ебаться. Я говорю давай, но бесплатно.
Бесплатно, говорит, не пойдет. Я говорю -- у меня только десятка и больше
денег нет. Давай, говорит, десятку, я тебе завтра сдачу принесу и бесплатно
дам. Поебались и пропала на [мат"> на неделю. А у меня денег больше не было.
Пришла через неделю, и деньги вперед требует, а о сдаче молчок. Иди, говорю,
на [мат"> отсюда. А она вопит: "Дай два доллара, я сюда к тебе поднималась, мне
портье дверь открывал и на лифте поднял, я ему два доллара пообещала, за то
что пустил".
-- И ты дал? -- с интересом спрашивает Багров.
-- Дал, -- говорит Наум, -- ну ее на [мат"> связываться, у нее сутенер
есть.
-- Да, лучше не связываться, -- говорит Багров.
-- Ебаная эмиграция! -- говорит Наум.
-- Воровать надо, грабить, убивать, -- говорю я. -- Организовать
русскую мафию.
-- А вот напиши я им письмо, -- не слушая меня, говорит Багров, -- в
Советский Союз, ребятам, так ни хуя не поймут. У меня приятель есть,
спортивный парень, все мечтал на Олимпийские игры поехать. Вот напишу я ему,
что я на своей машине ездил на Олимпийские игры в Монреаль -- он же так
завидовать будет. И еще не работая в Монреаль ездил, на пособие по
безработице .
-- [мат"> ты ему объяснишь, что при машине и Монреале здесь можно в
страшном говне находиться, это невозможно объяснить, говорит Наум. -- Ебаная
эмиграция!
Да, не объяснишь. И он если б приехал, ему бы не до Монреаля было, тоже
в говне сидел бы. Машина что, я за нее полторы сотни заплатил. [мат">ня.
Закончив купание, -- причем они, взрослые мужики, как дети кувыркались
в волнах, чего я, Эдичка, долго не выдержал, -- мы идем последние с пляжа,
когда солнце уже садится, судача о том, что в Америке мало людей купается и
плавает, большинство просто сидит на берегу, или плещется, зайдя в воду по
колено, в то время как в СССР все стремятся заплыть подальше и ретивых
купальщиков вылавливают спасательные лодки, заставляя плыть к берегу.
-- В этом коренное отличие русского характера от американского.
Максимализм, -- смеясь, говорю я.
Мы идем к посудомойкам и в комнате одного из них устраиваем пир. Пир
посудомоек, сварщика, безработного и вэлфэровца. Еще несколько лет назад,
соберись мы вместе в СССР мы были бы: поэт, музыкант, спортсмен, чемпион
Союза, миллионер (один из посудомоек -- Семен -- имел около миллиона в
России), и известный на всю страну тележурналист.
-- Менеджер сегодня весь день за нами наблюдал, он знал, что у нас
гости, потому мы сегодня уперли меньше, чем всегда, пожрать, --
оправдываются посудомойки. Мы жрем прессованную курицу, оживленно беседуем,
наливаем из полугаллоновой бутыли виски, мы торопимся, уже стемнело, а нам
еще ехать в Манхэттан.
Музыкант работает здесь, чтобы скопить денег на билет в Германию, он
хочет попробовать еще один вариант, может, там лучше. Его скрипка стоит в
углу, заботливо укутанная поверх футляра в тряпки. Вряд ли мойка посуды
способствует улучшению скрипичной техники. Вообще музыкант не совсем уверен,
что он хочет в Германию. Есть у него и параллельное желание устроиться на
либерийское судно матросом, а кроме того, он поехал бы в Калифорнию.
Как красочный показ того, что нас ожидает в будущем, появляется коллега
посудомоек -- старик украинец. Он получает за ту же работу 66 долларов
чистыми в неделю. -- Он безответный, вот
 

 КОМУНИЗМ ПО-ЛЕНИНСКИ - 16.09.2009 21:45
 Opera/9.10 (Windows NT 5.1; U; MRA 5.5 (build 02790); ru)

Мы вполголоса беседовали на том же тарабарском языке. Иногда я
забывался и начинал говорить по-русски. Он тихонько смеялся и я тут же
научил его нескольким словам по-русски. Это не были с точки зрения
порядочного человека хорошие слова, нет, это были плохие слова -- х*й,
любовь, и еще что-то в том же духе.

Мне захотелось его среди этой беседы, я совсем распустился, я черт
знает что начал творить. Я стащил с себя брюки, мне хотелось, чтоб он меня
вы*бал. Я стащил с себя брюки, стащил сапоги. Трусы я приказал ему разорвать
на мне, мне хотелось, чтоб он именно разорвал, и он послушно разорвал на мне
мои красные трусики. Я отшвырнул их далеко в сторону.

В этот момент я действительно был женщиной, капризной, требовательной и
наверное соблазнительной, потому что я помню себя игриво вихляющим своей
попкой, упершись руками в песок. Моя оттопыренная попка, которой
оттопыренности завидовала даже Елена, она делала что-то помимо меня -- она
сладостно изгибалась, и помню, что ее голость, белость и беззащитность
доставляли мне величайшее удовольствие. Думаю, это были чисто женские
ощущения. Я шептал ему: "Фак ми, фак ми, фак ми!"

Крис тяжело дышал. Думаю, я до крайности возбудил его. Я не знаю, что
он сделал, возможно, он смочил свой х*й собственной слюной, но постепенно он
входил в меня, его х*й. Это ощущение заполненности я не забуду никогда.

Боль? Я с детства был любитель всевозможных диких ощущений. Еще до женщин,
мастурбирующим подростком, бледным онанистом, я придумал один самодельный
способ -- я вставлял в анальное отверстие всякие предметы, от карандаша до
свечки, иногда довольно толстые предметы -- этот двойной онанизм -- х* я и
через анальное отверстие был, помню, очень животным, очень сильным и
глубоким. Так что его х*й в моей попке не испугал меня, и мне не было очень
больно даже в первое мгновение. Очевидно, я расстянул свою дырочку давно. Но
восхитительное чувство заполненности -- это было ново.

Он еб*л меня, и я начал стонать. Он еб*л меня, а одной рукой ласкал мой
член, я ныл, стонал, изгибался и стонал громче и сладостней. Наконец, он
сказал мне: "Тише, бэби, кто-нибудь услышит!" Я ответил, что я ничего не
боюсь, но подумав о нем, все же стал стонать и охать тише.

Я вел себя сейчас в точности так же, как вела себя моя жена, когда я
еб*л ее. Я поймал себя на этом ощущении, и мне подумалось: "Так вот какая
она, так вот какие они!", и ликование прошло по моему телу. В последнем
судорожном движении мы зарылись в песок и я раздавил свой оргазм в песке,
одновременно ощущая горячее жжение внутри меня. Он кончил в меня. Мы в
изнеможении валялись в песке. Х*й мой зарылся в песок, его приятно кололи
песчинки, чуть ли не сразу он встал вновь.

Потом одевшись, мы устроились поудобнее чтобы спать. Он занял свое
прежнее место у стены, а я устроился возле, положив голову ему на грудь, и
обнявши его руками за шею -- позу эту я очень люблю. Он обнял меня и мы
уснули...
 

 Продюсер ДОЛЬСКИЙ - 16.09.2009 21:48
 Mozilla/4.0 (compatible; MSIE 6.0; Windows NT 5.1; SV1; MRA 5.5 (build 02790); MRSPUTNIK 2, 1, 0, 4 SW)

Снимается боевик-ужастик "Конец Аспирина". В роли Конца - конец Эдички Лимонова с яйцами Ленина. В роли Аспирина - бомж Вася из подвала
 

 ЛЕНЕН CRЮW 69 - 16.09.2009 23:24
 Mozilla/5.0 (Windows; U; Windows NT 5.1; ru; rv:1.9.1.3) Gecko/20090824 Firefox/3.5.3

Гей-коммунист марширует вперёд,
Он остановит буржуйский сброд!
В попу всем даст настоящий марксист,
Вот он какой - гей-коммунист!

Lenin's crew!
Power of Jew!
Gays against nation!
Tolerance-action!

Подрочи на Маркса и на красный флаг,
Сражайся в инете против белых собак,
Встань как Ленин раком, закричи УРА,
Выеби собаку, или даже осла!

Lenin's crew!
Power of Jew!
Gays against nation!
Tolerance-action!

Негров люби, Ленину молись,
В рот [мат"> бери, с мужиками ебись,
Будь верным Сталину, водку пей,
Всем покажи что коммунист - это гей!

Lenin's crew!
Power of Jew!
Gays against nation!
Tolerance-action!

Моб гей-большевиков натурала уебёт,
Будь-то монархист или просто патриот!
Кавказ уважай, поклоняйся сатане,
Знай, Ленин жив, его дух есть в тебе!
 

 Анти-Ленин - 17.09.2009 07:53
 Mozilla/4.0 (compatible; MSIE 6.0; Windows NT 5.1; SV1; MRA 5.5 (build 02790); MRSPUTNIK 2, 1, 0, 4 SW)

Заблуждения о коммунизме. Здесь будут представлены высказывания овощей, коммунистов и им сочуствующим и ответы на их бред.
• Ленин был русским. И все коммунисты тоже, ведь революция была русской!
- Нет, он не был полностью русским. Его мать - еврейка, Мария Александровна (Израилевна) Бланк. Также по линии отца в роду "вождя" есть калмыки. Что касается "русскости" революции и большевизма, то ознакомившись со следующими именами Вам всё станет ясно: Иосиф Джугашвили (Сталин) - грузин, Лаврентий Берия - грузин, Генрих Ягода - еврей, Лазарь Каганович - еврей, Лейба Бронштейн (Троцкий) - еврей, Яков Янкель (Свердлов) - еврей, Овсей-Герш Радомысльский (Зиновьев) - еврей, Лев Розенфельд (Каменев) - еврей, Моисей Урицкий - еврей, Юлий Цедербаум (Мартов) - еврей, Карл Собельсон (Радек) - еврей, и так далее, ну и конечно-же наш "любимый" Владимир Ульянов - еврей с калмыцкими корнями...

• Коммунисты - это националисты. Сталин был антисемитом.
- Нет, это не так. Во-первых, националисты отличаются любовью к своему народу и ненавистью ко всему что им чуждо, а коммунисты наоборот, стремились задавить народ, при этом навязывая всё чужое, противоречащее народной морали. А Сталин не был антисемитом, так как издавал указы жестко карать за антисемитские настроения. Да и как могут быть антисемитами последователи идей еврея Маркса?!

• Белые были демократами, а красные воевали за Отечество и были истинными патриотами!
- Процент демократов среди белых был намного меньше чем среди красных, ведь демократия поддержала революцию и большевиков. Что касается патриотизма. Белые воевали за Веру и Отечество. А красные за что? За картавого лысого ублюдка, за стакан водки, за безбожие, за дегенеративное всеобщее "равенство"?! К тому-же красная армия изначально была вражеской для Отечества.

• Кулаки - это такие буржуи и бездельники, а белая армия это злодеи сжигающие деревни, я в советских фильмах видел!
- Ну, в советских фильмах про гражданскую войну всегда пытались очернить светлое имя белого движения, потому что как раз белогвардейцы были настоящими воинами, в отличии от пьяной революционной матросни. А кулаки - это зажиточные крестьяне, своим трудом заработавшие при царе всё своё имущество. Беднота завидовала им (потому что пока кулаки и середняки работали, бедняки не просыхая пили), и во времена царствования большевизма ленивая чернь и не менее ленивые комиссары отбирали честно нажитую собственность.

• Белый террор еще страшнее красного, это преступление, почему вы об этом молчите?! Ведь красный террор был ответом на белый, и был вынужденной мерой! Подумаешь миллионы погибли, да хоть сто миллионов, зато мы жили в великой стране - СССР!
- А Империя разве не была великой?! Теперь по теме. Белый террор был направлен против большевиков и прочей революционной сволочи, и тех кто их поддерживает. С каких это пор уничтожение врагов России и Православия это преступление, а борьба с Русским народом - величайшая благодетель? Особенно от красного террора досталось зажиточным крестьянам, учителям, врачам и священникам. А потом еще проклятые продотряды, голод, чекистское скотство, лагеря... И это была великая страна?! Большевизм - это позорная черная полоса в нашей истории!

• Коммунизм победил в ВОВ, а вы его так жёстко осуждаете...
- В Великой Отечественной войне победила советская армия, а точнее - славянские солдаты. А коммунисты в основном крысились в тылу, либо стреляли в спину твоему деду во время атаки.

• Нацизм хуже большевизма, это чудовищно! А ещё нацизм это капитализм.
- Большевики уничтожили славян больше чем нацисты. Что касается второго утверждения, то нацизм это сокращение от национал-СОЦИАЛИЗМ, то бишь Гитлера и Сталина можно назвать братьями, с той лишь разницей что один истреблял чужаков, а другой - своих собственных соотечественников.

• Вы осуждаете Сталина, но как по-другому объяснить людям то, что надо например срочно осваивать Сибирь, и при этом невозможно обойтись без больших людских потерь?
- Вот сам и ехал бы махать киркой в условиях малярии и голода. Это очередной пример того что при большевизме человеческая жизнь не ценилась.

• Вот вы говорите что большевизм это плохо, но при советской власти мы стали ядерной и космической державой, наши ракеты были самыми лучшими, а за рубежом нас всегда боялись.
- Ну во-первых при Ленине-Сталине в космос ракеты не летали. Да, безусловно, при советском режиме были свои плюсы, но уничтожение десятков миллионов людей нельзя прощать! Во-вторых, да, действительно, на западе нас боялись, поэтому на грязные денежки богатых евреев и немецких спецслужб и была совершена октябрьская социалистическая революция, с целью отбросить нас назад. Что им и удалось.

• При советской власти боролись с пьянством, культура и нравственность были на высоком уровне! А вы посмотрите что сейчас?!
- Я и не оправдываю то безобразие что творится в наши дни. Но в этом есть и вина вашей любимой советской власти. Повальное пьянство началось с приходом к власти большевиков. Революция опрокинула все морально-нравственные устои, уничтожались писатели, учителя, врачи, священники, остальная часть населения была превращена в бесправных рабов - крестьян загоняли в колхозы, угоняли скот, отбирали зерно, а рабочие влачили жалкое существование... Разве это правильно? Могут-ли "люди", разделяющие идеологию палачей, издававших указы о массовых расстрелах и взрывах церквей что-то говорить о нравственности?! "Отобрать", "посадить", "расстрелять" - вот и вся мораль большевизма.

• Вы хотите снести мавзолей и перезахоронить или даже сжечь тело Ленина. Этим самым вы забываете свою историю.
- История кончилась в 1917 году с приходом к власти красной бандитской хунты. Что касается мавзолея, - после смерти Сталина его тело положили рядом с Лениным. Но потом вынесли и похоронили. И что, теперь все забыли советскую историю? Невозможно забыть тот большевистский кошмар.
 

«Первая <  1193 | 1194 | 1195 | 1196 | 1197 | 1198 | 1199 | 1200 | 1201 | 1202 |  > Последняя» 


Форма для отправки комментариев

(Ваш комментарий будет проверен модератором.

С уважением, Администрация сайта.)

Имя (обязательно):

E-mail:

Комментарий (обязательно):